Иосиф Кругляк — ветеран Великой Отечественной войны, со-основатель и член правления Американской Ассоциации Ветеранов и Инвалидов Великой Отечественной войны, со-учредитель Фонда ветеранов Второй Мировой войны из бывшего СССР.

Каждый год, за редким исключением, Иосиф Кругляк уезжает в Литву и в Белоруссию. Прожив в эмиграции несколько десятков лет, он вновь и вновь возвращается в те места, где родился и вырос.

«Америка – великая страна, — рассуждает Иосиф, — Она дала нам все: приютила, накормила, благодаря тому, что мы живем, здесь большинство из нас справили свои юбилеи и в 85, и в 90, и даже в 100 лет. Американское общество дало нам возможность жить активной социальной и политической жизнью, мы не вычеркнуты из общества по старости лет. Если бы мы не уехали, то большинства из нас уже бы не было на этом свете. И все же есть то, — продолжает Иосиф, — что заставляет меня вновь и вновь возвращаться туда, где я родился. Это боль утраты и память о моих родных и близких. Разорвать связь с ними значило бы для меня моральную гибель, а это гораздо страшнее, чем смерть физическая. Хотелось бы, чтобы мой сын Норман и мой внук, их семьи, не изменили семейным традициям — чтили свой род, знали и почитали своих дедов и прадедов.

Я думаю, что каждый из нас, переживших страшное время войны и Холокоста, обязан оставить новому поколению и, прежде всего, своим собственным детям и внукам, историю своей семьи, ее реликвии и духовные ценности, а значит и историю еврейского народа. Для каждого возраста есть свои главные задачи. Для моего поколения, я думаю, нет главнее, чем эта.

Я родился и вырос в обыкновенной мастеровой еврейской семье, в маленьком еврейском местечке Лепель в Полоцке, в Белоруссии. Жили мы на окраине города, почти в лесу. Предки мои катали круглый лес, отсюда и фамилия пошла.

В Полоцке до войны была Лепельская улица, большинство населения которой составляли люди по фамилии Кругляк. Гитлеровцы стерли ее с лица земли вместе с жителями. Только моих близких кровных родственников погибло 37 человек. Моей семье повезло, мы смогли бежать до прихода фашистов. Всего же в городке было расстреляно более 8 тысяч евреев. Однако цифра эта приблизительная, потому что точного счета не знает никто. При советской власти говорить об уничтожении евреев было не принято, всех считали в общей массе — советский народ. Сейчас же сделать это оказалось почти невозможно, так как очевидцы тех страшных событий или умерли, или очень старые и точного места и имена погибших вспомнить не могут.

Полоцкие сторожилы рассказывают, что сразу после освобождения от немцев в Боровухе 2, на месте расстрела и ям-могил, где фашисты закапывали трупы убитых ими людей, местные жители положили большие камни, из этого можно заключить, что эти могилы, скорее всего, были еврейские. После войны приезжие, не зная о страшной тайне этих камней, растащили их по своим домам, и место захоронения постепенно затерялось.

Некогда еврейский Полоцк, сейчас уже таковым не назовешь. Община маленькая, но к чести ее она смогла установить памятник зверски замученным и расстрелянным в Полоцком гетто, в котором погибли и мои родственники. К этому камню пришел поклониться и я.

В моей бруклинской квартире я храню две баночки с землей – одна с того места, где стоял наш дом на Лепельской улице, в котором я родился, другая – из деревни Лозовка, где возможно закончили свой жизненный путь мои близкие. Самое ценное в моем доме – это семейные реликвии и архив фотографий. Наш род разбросан по всему свету: и в Израиле, и в Аргентине, и в Белоруссии, и в Литве, и в Америке. Наши дети и внуки служат в армиях этих стран. Если собрать вместе награды Кругляков – это получится достойная музейная коллекция. Но главный музей – это наша Память.

В особых случаях, я достаю мое бесценное богатство: талес и тфилин моего деда, старый субботний подсвечник и простой стеклянный фужерчик, из которого мой отец пил вино в Шаббат; крохотное серебряное свадебное колечко моей матери и ее орден «Мать-героиня»; маленький мешочек из солдатской брезентовой ткани, в котором брат прислал нам сахар в голодные дни, и прострелянный осколком комсомольский билет моего погибшего на войне брата. Для меня это не просто вещи. Беря в руки каждую из них, я невольно вспоминаю все мою жизнь.

Основатель нашего рода – дед Моисей Кругляк. Царский солдат, Георгиевский кавалер. Отличился на охране российской границы возле Харбина. Получил от царя в подарок граммофон и именные золотые часы. С Дальнего Востока привез молодую жену, нашел еврейку среди китайцев. А потом вместе с нею рванул в Америку искать счастье. Не нашел. Вернулся в Лепель через три года. Два его сына и их дети впоследствии погили в гетто. Один уехал в Аргентину и основал там род Кругляков. Второй дед (по линии матери) – Афроим Иоффе возил почту. В любую погоду, при всех режимах. Однажды пали обе лошади. Афраим вернулся домой с одним кнутом. Лег и умер.

Шолом-Ицхок Кругляк – мой отец был маляром. Его знал весь Лепель. Ни за одну власть воевать не хотел. За дезертирство белые приговорили его к расстрелу. И повели исполнять приказ. Эстер послала выручасть отца своих маленьких детей, а сама, сунув мучителям золотые монеты, молилась. И случилоь чудо: дети облепили отца со всех сторон, видно, их крики дошли до Б-га и его отпустили. Но от красных отвертеться не удалось. Пришлось служить Шолому-Ицхоку в армии. Вернувшись из армии, Ицхок молился и работал, работал и молился. И еще появились дети. Они рождались исравно чрез каждые два-три года: семь сыновей и три дочери. В доме была одна кровать, отделенная шимой. Дети спали на деревянных топчанах. На всех была одна подушка. Она принадлежала моему старшему брату Мише. У остальных были соломенные тюфяки. В доме также находились гуси и куры. Если зимой появлялся теленок, то его тоже забирали хату, чтоб не замерз. Была еще и кошка. Накануне базарных дней приезжали знакомые крестьяне из деревень. Места хватало всем: спали на полу.

Восхищаюсь своей матерью Эстер, родившей и вырастившей десятерых детей. Но в отличие от других, звание «Мать-Героиня» ей не присвоили. Только в 1946 году, вернувшиеся с войны, старший брат Михаил пошел к властям, и наша мама получил свою заслуженную награду. Из 10 детей восемь Эстер отправила на фронт, двое не вернулось с поля боя. Таким матерям и в России, и Белоруссии ставили при жизни памятники. Но об Эстер «забыли», в газетах тоже умолчали. Видно национальность подкачала.

«Рай находится под ногами наших матерей», — так гласит еврейская мудрость. И это точно. Наша мать при вечной бедности всегда могла накормить 12 человек, растила нас в любви и заботе Как бы бедно мы не жили, а были счастливы. Потому что родители научили нас все добывать упорным тяжелым трудом. С 13-14 лет все шли работать, а старший из сыновей, Миша, трудился с семи лет. Потом переехал в Полоцк. Училась только сестра Берта. Она окончила в Ленинграде институт и работала экспертом по текстилю. Потом в Ленинград уехал и Миша, он стал фрезеровщиком на Кировском зводе. Залман с 14 лет стал слесарем на заводе сельхозмашин в Полоцке. Яша – столяром, Овсей тоже столяр, Ильюша пошел учиться в техникум. Сеня поехал в Ленинград.

И вот война. Моя мать проводила на фронт всех сыновей и одну из дочерей.

Миша защищал блокадный Ленинград в народном ополчении, был тяжло ранен. В сорок втором по льду Ладожского озера его с трудом переправили в тыл. После госпиталя был комиссован и отправлен на Урал, где он делал танки до конца войны. Умер в 1991 году в Израиле.

Яков в боях с первого дня войны. Воевал на одном из Украинских фронтов все четыре года. Закончил войну в Румынии. Он настолько был изрешечен осколками, что до конца жизни их не могли вытащить из его тела. Воевал в пехоте. В 1946 году демобилизовался. Приехал в Полоцк, а оттуда уже в Вильнюс. Умер в 1991 году.

Овсей в боях тоже с первого дня. Дошел до Тихвина на Ленинградском фронте. В 1943 году мой брат, полковой комиссар Залман Кругляк, привез пополнение на фронт. К нему подошел молодой сержант и спросил ,правда ли, что его фамилия Кругляк. Услышав утвердительный ответ, он поинтересовался, есть у Залмана брат по имени Овсей. И вынул из кармана комсомольский билет, еще со свежей кровью, пробитый осколком. А на нем фотография Овсея. Тот парень тоже оказался из под Полоцка, Овсей на фронте стал его лучшим другом. В том бою, последнем для Овсея, он был рядом ним.

Илья погиб под Смоленском. Каким образом и при каих обстоятельтвах, семья до сих пор не знает. Нет его могилы. Может быть, он среди тех, чьи останки еще не преданы земле. Но в похоронке, которую получила мама, сказано, что погиб он под Смоленском. И все.

Залман был среди нас самым одаренным. Хотя учиться Залману в детстве не довелось. Отец забрал его из школы работать маляром. В 37-м году его призвали в армию. Окончив танковую школу, он стал командиром танка. Пока был в учебке, волею случая, проявил себя в спорте. На всесоюзных соревнованиях армейских округов по кроссу стал первым. За победу от командира дивизии Залман получил царский по тем временам подарок: комлект обмундирования, плитку шоколада и месячный отпуск домой. Потом Залман стал чемпионом Белоруссии и третьим призером на всесоюзном кроссе, уступив только знаменитым на всю страну братьям Знаменским.

Однако служба есть служба. Брата отправили на Дальний Восток, в те места, где когда-то служил наш дед. Он участвовал в боях у озера Хасан. В 39-м году, демобилизовавшись, вновь был призван в армию — на «освободительный поход» в Западную Белорусию, для установления советской власти во вновь присоединенных территориях.

В 41-м войну Залман встретил комиссаром танковой части на границе.

Из вопоминаний Залмана: «… В первый же день войны нас бомбили. В Поставах нас так раздолбала немецкая авиация, что от нашей части ничего не осталось. Это был такой хаос, который не поддается описанию. Хорошо хоть мы успели отправить свои семьи в тыл. Начиная с 22 июня, и почти до конца войны я не знал, где мои родные. В этой панике трудно было ориентироваться. Никто не знал, что делать. Ни в райкоме, ни в дивизии, мы ни о чем не были информированы. А немцы знали все. Их удары были точными. Еще тогда подумалось о том, почему гитлеровцы в первые дни войны сумели навербовать себе столько прислужников из числа местного населения. Я думаю, что все дело в том, то сталинская политика раскулачивания привела к этому. Я сам видел на станциях эшелоны с крестьянами, которых хотели депортировать в Сибирь, да не успели. Немцы освободили этих людей. И они пошли к ним в услужение. Из них и формировались команды полицаев для погромов еврейских гетто, а гитлеровская пропаганда умело внушила крестьянам, что еврейство является носителем большивизма. Вот откуда пола страшная резня руками местных.

… Мы дошли до Полоцка. А части идут из тыла не обутые, ни одетые, без оружия. Миллионная армия пленных оказалась у немцев в самые первые дни войны. И мы ничего не могли сделать. В Боровухе от нашей 48-й дивизии осталась половина. Танков почти не было. Немцы подходили к Полоцку. Они загнали нас в лес под Дретунью и трое суток бомбили. Меня контузило. Дивизия был разбита, и по частям выбиралась из окружения.

…Мы оказались под Тулой. Танков у нас не было. Удалось собрать из разбитых частей уцелевшие пушки, мы создали из танковой дивизии 18-й артиллерийский полк и влились в Западный фронт. Мололи людей страшно. Это был самый страшный период войны.

…В Туле собралось много частей, а немцы уж на подтупах. И тут приказ Сталина: « Тула – это Москва, Тулу не сдавать!». При обороне Тулы я стал свидетелем еще одного преступления советского командования.: в нашу часть прибыло пополнение из московского ИФЛИ – семьсот пятьдесят студентов. Это была интеллектуальная элита страны. Они были совершенно не подготовлены воевать. Они просили, чтобы им выдали обмундирование и оружие. Но мы не имели даже такой возможности. Их бросили в бой безоружными кто как стоял. Это была страшная трагедия. Почти все эти ребята полегли в первом же бою. Из московских студентов тогда осталось в живых только 180 человек.

… Тулу мы не сдали. И наш полк ушел оборонять Москву. После разгром гитлровцев под Москвой мы год держали оборону под Наро-Фоминком. Потом наш полк стал учебным, где готовили маршевые роты артеллеристов. Я был комисаром этого полка. После этого пошли освобождать мою родную Белоруссию. Поскольку я был западник, меня откомандировали в Коломну, де мы готовили танкистов для Войска Польского. После этого в боях больше не участвовал.

После войны вернулся в родной Полоцк. Ни дома нашего, ни улицы Лепельской больше не было. Она оказалась в районе гетто, где уничтожили не только людей, но и все дома. Наша семья вслед за мной переехала в Вильнюс. Здесь, вплоть до выхода на пенсию, я был руководителем промышленных предприятий, директором завода, начальником управления комитета по нефтепродуктам. В Америке пришлось вспомнить отцовское ремесло, и снова стать маляром».

Мой брат, Залман Кругляк, умер в возрасте 92 лет и похоронен в Нью-Йорке. Он внес значительный вклд в развитие ветеранского движения, являлся соучередителем Американской Ассоциции инвалидов и ветеранов Второй Мировой войны из бывшего СССР. За честность, принципиальность и преданноть в работе, способность отстивать интересы ветеранов, заботиться о людях и Залман пользовался доверием и высоким авторитетом среди ветеранов, его уважали городские руководители, общественные и политические деятели Нью-Йорка. Он имел страсть – любил петь. До последних дней он ходил в синагогу и пел вместе с кантором.

Семен ушел на фронт в 1943 году, уже из эвакуации. Ему было тогда 17 лет. Его не хотели брать по молодости, но он стремился в армию добровольно. Стал разведчиком. Дошел до Кенинсберга, Пилау. За два года войны его дважды представляли к званию Героя Советского Союза. Но не дали. В итоге он награжден тремя орденами Красной Звезды и Славы, медалью «За отвагу». Он ходил в тыл, таскал языков. Каждая его выладка могла оказаться последней. Но страха Сеня не знал. Пришел он с войны сильно побитым. Сейчас живет в Израиле.

Дора была медсестрой в действующей армии с 1941 года. Но пробыла там недолго. По состоянию здоровья была комисована.

Сестры Роза и Берта были в эвакуации, на трудовом фронте.

Я, Иосиф Кругляк, был самый младший в семье. Из Полоцка вместе с семьей эвакуировался в городок Калмыш Кировской области. О братьях ничего не зал. Они ведь были на фронте и не знали, куда сообщить о себе. Да и не были уверены в том, что мы живы, а Полоцк был оккупирован. В феврале 1944 года я последним из братьев ушел на фронт. Мать мне н прощание сказала: «Все, что у меня было я отдала родине. Ты был один-единтвеннй со мной. Иди и воюй. Береги себя!» Мама положила мне в солдатский сидор все, что было в доме. Меня отправили служить на Черноморский флот. Попал я на гвардейский крейсер «Красный Крым», на котором служил до конца войны. Победу встретил в море. Ночью крейсер нес службу на рейде Севастополя. Однако домой я вернулся только через пять лет после победы. Награжден медаль «За боевые заслуги».

Когда, спустя несколько лет после войны, я вернулся в Полоцк, то узнал леденящие душу подробности, как были уничтожены фашистами и полицаями мои близкие и родные, да собственно и вся еврейская община Полоцка и его окрестностей. В первый же день гитлеровцы огласили новый порядок жизни для евреев: обязательные желтые звезды на одежде, запрет менять место жительства, посещать театры, кино, библиотеки, музеи и даже пользоваться тротуарами, производить кошерный забой скота. Лечиться теперь евреи имели право только у врача-еврея. Евреям запрещалось торговать. С евреями нельзя было даже здороваться. Нарушителям этих требований грозило строгое наказание.

Фактически через 2-3 дня после оккупации города фашисты создали гетто. Всех евреев переселили в район улиц Коммунистической, Гоголевской, Войкова, Интернациональной (бывшая Еврейская), русские и белорусы из этого района были переселены в освобождённые еврейские квартиры. Со стороны улицы Гоголевской была надпись «Гетто». Тут же висел плакат: «Каждый, замеченный на территории лагеря «Гетто» русский, будет наказан». Гетто было огорожено проволокой, но не охранялось. Жили по десять семей в доме, всего в гетто находилось около 5 тысяч человек.

В сентябре 1941 г. гетто переместили на окраину Полоцка в д. Лозовка, недалеко от военного городка Боровуха. Здесь, в 10-ти бараках при кирпичном заводе, вместе с евреями, согнанными из окрестных деревень, уже находилось около 8 тысяч человек. Жили по 40-50 человек в комнатушках. Еда выдавалась один раз в сутки, это была мучная баланда без соли и 100 г хлеба из смеси молотых опилок со жмыхом. Воды не давали вовсе. Некоторым удавалось убегать из гетто через дыру в заборе, чтобы обменять вещи и деньги на продукты. Тех, кто не мог работать по 12-14 часов, расстреливали или избивали до полусмерти. Многие пали в грязи, под открытым небом. Люди сотнями умирали от голода, холода и заболеваний. Гетто было окружено забором из колючей проволоки. Охраняли полицаи, немцы приезжали только грабить. Всех выгоняли на улицу и искали по баракам вещи, золото. Срывали с рук кольца, часы, некоторых, особенно женщин, раздевали и обыскивали. Проводили массовые облавы, не щадили ни мужчин, ни женщин, ни детей, ни стариков. Детей убивали прямо на руках у матерей.

Убежать из гетто было можно, но бежать было некуда. Утром 21-го ноября 1941 года опять приехали немцы и полицаи. Люди подумали, что это, как и раньше, приехали грабить. Всех выгнали, построили, открыли ворота и повели в сторону Боровухи-2, что за 2-3 километра от д. Лозовка. О том, что вели расстреливать, люди даже не догадывались. Говорили даже, что будут отправлять в Палестину. Колонна вытянулась не на один километр. Те, кто шёл в середине, вдруг услышали выстрелы – это первых уже начали расстреливать.

«Колонну охраняли только полицаи, убежать было можно. Меня уговорил один знакомый парень по фамилии Пастернак, но мама держала за руку и говорила: «Если ты побежишь, то тебя всё равно убьют, так будем лежать уже вместе». То, что расстреливают, поняли, когда стали слышны выстрелы, когда уже сворачивали с дороги, уже и видно было. Там уже выкопано было 5-6 ям. Это через дорогу от русского кладбища, которое на горочке. Машины, немцы, полицейские, кучи одежды… Тут я уже всё увидел. Полицейские раздевали, одежду бросали в кучу, потом евреи брели к какой-то яме, подгоняемые полицейскими. В это время я уже от мамы вырвался. Вертелся между людьми, которых гнали к ямам, но к ямам не шёл. Несколько человек пытались бежать, их убили, взяли один за одну ногу, другой за другую – и в яму. Расстреливали немцы из винтовок, стояли по пять карателей у каждой ямы. Полицай Шастидко, который жил на нашей улице, заметив, что я не иду к ямам, крикнул: «А ты чего стоишь, а ну-ка пошёл!», – и ударил меня по голове велосипедной цепью. На голове была шапка, она смягчила удар, но конец цепи задел ещё по руке, она потом вспухла. И я пошёл, пошёл, сам не понимая, куда иду. И мимо этих ям, и в лес, и бегом. Слышал, как кричали, стреляли. Голым добежал до Косаверской больницы».

Очевидец тех событий.

«21 ноября всех пленных из нашего лагеря приконвоировали в Боровуху-2, где было выкопано 4 больших ямы. Немцев было человек 15, полицаев – около 40. Перед расстрелом всех раздевали. Меня также раздел Василий Правило, а перед этим сильно хлестанул кнутом по голове… Однако же, благодаря случайности, я остался жив. После 21 ноября прятался в чащобе, потом в окрестных деревнях, в лесу, пока не попал к партизанам».

М. Минькович

Свидетель уничтожения узников Полоцкого гетто.

«Немцы заставляли евреев копать себе ямы, а потом укладывали в них людей и расстреливали. Детей, как правило, бросали живыми в ямы с расстрелянными взрослыми и заживо закапывали. Один мальчик испугался, отбежал от ямы и схватился за дерево. Тогда немцы отрубили ему руки».

З. Ф. Спиридонова,

Свидетель расстрела еврейского населения в Полоцке.

Расстреливали евреев не только у деревни Лозовка, но во многих других деревнях вблизи Полоцка, привозя из гетто по 40-60 человек на машинах, присоединяя к ним местных евреев. Об этом рассказывают сегодня немногочисленные очевидца преступлений фашистов.

«До войны Юровичи были большой деревней. Немцы в годы войны сожгли Юровичи, один дом только остался. Хорошо помню довоенное и военное время. Через дорогу от нашего теперешнего дома жил еврей – заготовитель Михель Левин. У него была семья: жена и ребенок, маленькая девочка – хорошенькая такая. Я часто бегала к Михелю. У него конфеты были в ларьке. Выпросишь у мамы полдесятка яиц и идешь к нему, он даст за это конфет пригоршню. Его немцы расстреляли поздней осенью 1941 года, уже снег лежал. Он никуда не убегал, в том же ларьке торговал, что и до войны. На машине отвезли их в лес и там расстреляли. Его, жену и ребенок был у него на руках. Мне один полицай об этом рассказывал.

На том месте полоцких евреев расстреливали. Одну группу привезли на грузовой машине с железнодорожной станции, а другую – на такой же грузовой машине с города. Дорога до Полоцка тогда совсем плохой была. Мы хотели посмотреть: все вокруг знали, что евреев стрелять будут. Но меня мама не пустила. Сказала: «Куда пойдешь? И вас в ту яму скинут». Много евреев там было, больше сорока человек. Потом староста ходил по деревне, людей собирал – ямы закапывать.

Годов пятьдесят назад я могла бы точно это место указать, а сейчас нет. Там после войны лес заготавливали. Лесники тракторами по этому месту лес таскали и сравняли его. А потом оно и вовсе заросло. Не узнать сейчас. Даже дорога к тому месту потеряна».

Валентина Ильинична Хоткина, очевидец расстрела евреев Полоцка, она осталась в Юровичах единственная, кто помнит события тех страшных лет.

Побывав на родине, хочется сказать сердечное спасибо всем людям – журналистам, историкам-исследователям, волонтерам полоцкой еврейской общины и ее председателю Александру Иофику, жителям города, — которые прикладывают сегодня усилия, чтобы сохранить память о жертвах Холокоста, чтобы память о них жила в сердцах потомков.

 Иосиф Кругляк, ветеран войны.